Законом от 21 января 2026 года (№ ЗРУ-1115) закон «Об информатизации» дополнен статьёй 7¹.
Новость пересказали коротко: окончательное решение остаётся за человеком. Норма действительно об этом. Вопрос в том, как отличить решение человека от подтверждения чужого заключения.
Часть вторая статьи 7¹ запрещает при принятии юридически значимых решений, затрагивающих права и свободы человека, основываться только на заключениях информационных ресурсов и информационных систем, созданных на основе технологий искусственного интеллекта.
Всю нагрузку в этой фразе несёт слово «только». Оно определяет, где проходит граница между запрещённым и допустимым. И оно же — самое уязвимое место конструкции.
Оговорка не новая. Статья 22 Общего регламента ЕС о защите данных с 2018 года запрещает решения, основанные только на автоматизированной обработке и порождающие юридические последствия. Восемь лет практики свелись к одному вопросу: считается ли участие человека состоявшимся, если он ставит подпись под готовым выводом. Суд Европейского союза ответил в 2023 году по делу SCHUFA: формальное утверждение решения человеком, который на деле полагается на алгоритм, не выводит решение из-под запрета. Европейский совет по защите данных перечислил условия, при которых участие человека считается содержательным: полномочие изменить или отменить заключение, доступ ко всем использованным данным, понимание логики и критериев, возможность учесть обстоятельства, которых система не видела.
Иными словами, «только» не означает «без подписи человека». Оно означает «без его собственной оценки».
В узбекском варианте нормы стоит та же оговорка — и ни одного из условий, при которых её можно проверить. Нет разъяснения, что считается достаточным участием должностного лица. Нет органа, который дал бы такое толкование. Нет судебной практики, потому что нет дел. И главное — нет способа узнать, что заключение системы вообще было.
Первая часть статьи 7¹ содержит общее правило: ресурсы и системы, созданные на основе искусственного интеллекта, не должны наносить вред человеку, его жизни, здоровью, свободе, чести, достоинству и нарушать иные его неотъемлемые права. Кто именно обязан это обеспечить и что происходит при нарушении — статья не говорит.
Через несколько месяцев норма перестанет быть теоретической.
Указом от 30 марта 2026 года (№ УП-50) установлено, что с 1 января 2027 года за счёт внедрения технологий искусственного интеллекта и совершенствования информационных систем должно быть автоматизировано не менее 70 процентов решений, принимаемых государственными исполнителями. Исполнительное производство — это списание денег со счёта, арест имущества, ограничение прав должника. Юридически значимее не бывает.
Концепция «Цифровой суд», внедряемая по указу от 21 августа 2025 года (№ УП-140), предусматривает, что ещё до подачи заявления в суд с помощью искусственного интеллекта формируются прогнозный результат разбирательства и примерная калькуляция расходов. Прогноз не является решением. Но он появляется в деле раньше решения и способен на него повлиять.
В обоих случаях вопрос один: как человек, чьи права затронуты, узнает, что в его деле работала система, и что он сможет с этим сделать.
Дальше начинаются вопросы, на которые в законе ответа нет.
Нет определения юридически значимого решения. Из всего, что вводит закон, определение получил один термин — сам искусственный интеллект. Что считать юридически значимым решением, не сказано, хотя под эту формулу подпадает и приговор, и отказ в назначении пособия. Требования к проверке в этих случаях должны различаться, а норма одна на всех.
Нет адресата обязанности. Запрет сформулирован безлично. Закон «Об информатизации» регулирует отношения в области информатизации, а не деятельность органов, принимающих решения, и кто именно им связан — государственный орган, суд, банк, работодатель — из текста не следует.
Нет права знать. Обязанности сообщить человеку, что в его деле применялась система на основе искусственного интеллекта, закон не устанавливает. Без этого запрет невозможно ни проверить, ни обжаловать: нарушение остаётся невидимым для того, против кого оно совершено.
Нет ответственности. Здесь показательно сравнение внутри одного закона. За незаконную обработку персональных данных с использованием искусственного интеллекта введена административная ответственность — часть вторая статьи 46² Кодекса об административной ответственности, штраф от пятидесяти до ста базовых расчётных величин с конфискацией. Мало того, та же обработка добавлена в перечень оснований для реагирования компетентного государственного органа по статье 12¹ закона «Об информатизации». Механизм исполнения законодатель выстроил, и выстроил дважды, — но только вокруг персональных данных. У статьи 7¹ нет ни санкции, ни органа, который следил бы за её соблюдением.
Если обратимся к международному опыту, то закон Казахстана «Об искусственном интеллекте» вступил в силу 18 января 2026 года — за три дня до узбекского. Он устроен иначе: системы разделены по уровню риска, высокорисковые подлежат регистрации в реестре, для них обязательна возможность вмешательства человека. Главное — закон закрепляет права самого гражданина: знать, что в принятии решения участвовала система искусственного интеллекта; запросить объяснение, если автоматическое решение затронуло его интересы; узнать, на каких данных основано заключение; отказаться от взаимодействия с системой там, где оно не является обязательным.
В Европейском союзе к правам гражданина добавили ещё одно: Регламент (ЕС) 2024/1689 об искусственном интеллекте даёт право на объяснение процедуры принятия индивидуального решения, если оно принято на основе системы высокого риска. Требования прозрачности применяются со 2 августа 2026 года, для высокорисковых систем срок — до августа 2027 года.
Разница с нашей национальной нормой в одном, и она принципиальная. Там гарантия сформулирована как право человека, здесь — как ограничение для того, кто принимает решение. Право заявляют и защищают в суде. Ограничение, о нарушении которого нельзя узнать, остаётся обещанием.
Между тем часть работы можно сделать, не дожидаясь новых норм.
Закон «Об административных процедурах» (№ ЗРУ-457 от 8 января 2018 года, в редакции от 23 июня 2025 года) определяет административное усмотрение как право административного органа применить по своему усмотрению одну из допустимых в рамках законодательства мер или воздержаться от применения соответствующей меры на основе собственной оценки правомерности и целесообразности.
Сразу оговоримся о пределах. Этот закон не распространяется на судопроизводство, производство по делам об административных правонарушениях, взимание налогов, дознание и предварительное следствие. Зато он охватывает лицензионные, разрешительные и регистрационные процедуры, оказание государственных услуг — решения, с которыми человек сталкивается несравнимо чаще. А то, что в судопроизводстве и исполнительном производстве подобной гарантии нет вовсе, — ещё один пробел, который придётся закрывать отдельно.
Здесь возникает вопрос, который стоит поставить уже сегодня. Если оценку правомерности и целесообразности фактически произвела информационная система, а должностное лицо лишь подтвердило её заключение, можно ли считать, что орган осуществил собственную оценку? От ответа зависит судьба самого решения. Статья 19 закона 2018 года прямо говорит: если решение принято с нарушением принципов административных процедур, оно должно быть отменено или пересмотрено. Ссылаться на новую норму об искусственном интеллекте для этого не требуется.
Опора здесь не одна. Статья 18 того же закона обязывает административный орган всесторонне, полно и объективно исследовать все фактические обстоятельства, имеющие значение для правильного разрешения дела. Эта обязанность не зависит от того, было ли у органа усмотрение вообще.
Это, по существу, тот же критерий, к которому европейская практика шла восемь лет: содержательное участие человека против формального. Разница в том, что нам его не нужно выводить из нового регулирования — он уже заложен в законе 2018 года.
Ответ небесспорен: возразят, что подтверждение подписью и есть оценка. Но именно этот спор и стоит вести в судах, и именно он покажет, работает ли гарантия на практике.
Мешает одно. Заявить такой довод может только тот, кто знает, что в его деле применялась система. Сегодня он этого не знает.
Что же нам необходимо предпринять?
Определить в законе, какие решения считаются юридически значимыми, и разделить их по уровню требований — от простого уведомления до обязательной содержательной проверки человеком.
Закрепить обязанность указывать в решении факт применения информационной системы, работающей на основе искусственного интеллекта, приобщать её заключение к материалам дела и излагать основания этого заключения в объёме, достаточном для возражений.
Перенести или продублировать гарантию в законе «Об административных процедурах» и в процессуальных кодексах — там, где живут требования к акту, право быть выслушанным и порядок обжалования. Норма о процедуре, помещённая в закон о технологиях, остаётся без механизма.
Установить ответственность за нарушение статьи 7¹ и определить последствия для самого решения: подлежит ли оно отмене и кто отвечает за вред.
Определить срок и порядок проверки: сколько времени есть у должностного лица, обязано ли оно получить доступ к основаниям заключения, вправе ли отклонить его без согласования.
Стратегия «Правосудие – 2030», утверждённая указом от 14 августа 2026 года (№ УП-160), связывает реформу с доступностью судебной защиты. Доступность начинается с возможности понять, на чём основано решение, и возразить по существу.
Статья 7¹ сформулировала принцип верно: решение, затрагивающее права человека, не может быть отдано машине. Не хватает того, что превращает принцип в право, — возможности узнать, проверить и возразить. Время на это есть: массовая автоматизация начнётся с января 2027 года. Пока же в законе стоит запрет, о нарушении которого узнаёт только тот, кто его нарушил.
Базарова Дилдора,
профессор ТГЮУ, доктор юридических наук
